?

Log in

Creation VI "Paleolith"



Dronarivm ‎| DR-03 | Cassette, ltd. 32 | 2012

A1. The Birth Of Music (04:20)
A2. The Emergence Of Language (07:38)
A3. Something In The Sky (03:06)
B1. Cave Rites (06:37)
B2. Endless Conversation (Psyche Cosmos) (06:05)
B3. Savannah (02:49)


Я помнил эту землю, я помнил ее задолго до того, как ступил на нее. Память о ней ко мне перешла от растений, что когда-то покинули ил морей и океанов и через болота двинулись вглубь девонских ландшафтов. И до сих пор, когда ветер клонит к земле жесткокожистые злаки или шелестит сухими стручками акаций, мне слышится в этом шуме раскатистое эхо прибоя, а глядя на гигант-баобаб, я явственно вижу, как человек мастерил из пористой коры таких же деревьев рыболовные сети три, четыре или пять тысяч лет назад. Но в еще более далекие времена уводят меня корни растений, прорастая в те пласты почвы, углубившись в которые легко найти заостренный костяной наконечник стрелы или надтреснутое рубило из грубо обработанного красноватого кремня. И, хотя, никогда прежде я не держал в руках подобных предметов, невероятно знакомыми кажутся мне их форма и вес, несущие в себе не только нутряное тепло земельных недр, но и первобытное тепло костров, что оживляли древние ночи и наполняли места стоянок первых людей зыбкими тенями. Со всем этим я всегда был связан неотъемлемой частью всякой природы – звуком, чей исток так же находился где-то в глубине эонов. Он исходил оттуда и достигал меня, словно свет далеких галактик, пройдя цепочку удивительных превращений: от шороха папоротниковидных листьев археоптериса и звериного крика – к моему собственному голосу.
В каждый миг моей жизни могучая, не ведающая предела, сила подхватывала мое дыхание, биение сердца, едва слышный ток циркулирующей крови и, смешивая их со стрекотом насекомых, продолжала свою удивительную мелодию, которая, начавшись однажды, уже никогда не смогла бы затихнуть.

Все мы несем в себе след, оттиск подобной мелодии, заложенной ритмом планеты, смещением литосферных плит, движением первых растений, гулом пещер и кальдер – доисторическую музыку, которой и завораживает слушателя «Paleolith». Здесь человеку еще не ведомо земледелие, но зато как доступна ему древняя красота почвы и гор, как хорошо знаком и понятен первородный шум леса или реки! Эти самые шум и красота всегда сопровождали наших предков во время их миграций по континентам, отступали ли они перед надвигающимися ледниками или кочевали вслед за стадами диких зверей, и всякий звук они вбирали, впитывали в себя, словно мхи – влагу.
Землей и песком давно уже занесло те маршруты и сами континенты изменили очертания, но природа все так же благовейно воздействует на нас, пробуждает самые сокровенные инстинкты. Поэтому таким диковинным и трепетным кажется этот альбом Creation VI, напоминая то ли загадочный извив, подобный тем, которые насекомые оставляют на изнанке коры, то ли оживший наскальный рисунок, изображающий лося на стене грота. И, касаясь трибальных узоров альбома, нельзя не задуматься о том, что же слышал тогда охотник, держа кусочек древесного угля, готовясь нанести на камень очередную линию? Как скрипели за входом в грот огромные кедры, роняя с глухим пристуком светло-коричневые шишки на отсыревшую лежалую хвою? Как выгибался тетивой Млечный Путь от тяжести звезд? Как ветер посвистывал в отверстиях, обтесанного солнцем и дождем, скального выступа, точно играя на свирели?
Как бы то ни было, Creation VI уводит нас от голоса к шелесту, к органическому гулу, в которых растворяется, исчезает любое слово – туда, где костяной наконечник стрелы, рубило из красноватого кремня, камни и корни переговариваются на своем тягучем, мелодичном языке. Магия «Paleolith» делает его чуть громче – ровно настолько, чтобы мы могли услышать, что все, что окаменело, отцвело и то, что еще продолжает расти зовет нас древним, никем прежде не проговоренным, именем. И вот, под аккомпанемент цикад, сверчков и древнего дрона, мы снова плетем рыболовные сети из пористой коры баобаба, снова оставляем рисунки на скалах, обмакивая пальцы в глину, смешанную с древесной смолой, снова уходим вслед за природой. Всё больше молчим мы, да и нужно ли говорить, когда существует такая музыка?

Больше информации: https://vk.com/skaldejord

Creation VI "Everywhereness"



Minus Silence | MS-038 | 3 × File | 26. 04. 2015
1. Two Springs (16:13)
2. Behind The Air Texture (6:14)
3. Two Summers (22:02)


Славные дни бывают весной, когда вокруг, от окоема до окоема, – сплошь тонкая синь да полупрозрачный изумруд, когда теплые долгие ветры высушивают низины и желтые лишайники на коре, когда так приятно пахнет вишневым клеем, вытекающим из морозобоин. Все, что раньше усмирила осень, переходит в это время в рост: даже обломленная сухая ветвь – и та пытается приникнуть поближе к почве, пустить корешки. Вновь в каждой горсти земли звучит мелодия, которую из года в год, тысячи лет, шлифует природа, вновь чьи-то губы с особой лаской приникают к выщербленным отверстиям свирели лесов, выдувая из них говор птиц и ежей.
Каждый весенний месяц все-то кроит и расставляет по-своему, во всем чувствуется прадавний закон, и согласно ему синь становится все гуще, а изумруд – темнее. Но то здесь, то там вдруг мелькнет бледно-бурой вешкой мертвого дудника или цикория след, который оставил ноябрьский челн. И если подойти ближе, то можно заметить неглубокие царапины на тонком стебле – это юркий чекан, уцепившись за него коготками, распевал свои песни прошлым летом; а вот серебряная паутина и пустой домик улитки, что пряталась под зонтиком соцветий. Эти, и множество других, доступных пытливому взору и слуху, примет из далекого времени всегда остаются рядом – как напоминание о том, что в природе ничто не затихает полностью, что нет ни начала, ни конца, а существует лишь бесконечное, беспрерывное коловращение под солнцем, луной и созвездиями, меняющимися в зависимости от времени года. И чем больше мы умеем слушать и слышать – тем удивительнее открывается нам этот хоровод.

Там, где человеку потребно множество слов – природа обходится одним лишь листом или изгибом, за нее говорят цвет или форма, обусловленные типом почвы, ее влажностью, ветром и солнечным светом, и могут они сообщить гораздо больше любой книги. Также дело обстоит и с альбомом «Everywhereness» от Creation VI, который общается со своим слушателем на языке, сотканном из щебета птиц и прозрачного, цветущего  гула. Подвластное этому теплому весеннему потоку в нас раскрывается, оброненное кем-то и когда-то, семя и подобные таинства совершаются повсюду, куда проникает звук альбома, отчего мы чувствуем чудесное, трепетное единение с миром и переменами, происходящими в нем. И темнокорые лесные деды и совсем юная поросль пробуют здесь свои силы, а мы то и дело замираем на полушаге, опасаясь потревожить низко стелющийся плаун или спорыш, в то время, как музыка и планета движутся в одном ритме, раскрываясь навстречу солнцу.
Отголосок этого великого движения присутствует во всем – в зазубренной ли семянке пижмы, в орехе ли, в желуде. Придет срок – проворная сойка подхватит, унесет такой плод и где-нибудь уронит его; пройдут две весны да два лета – и вот уже так знакомо гудит молодая крона или шумит гибкий стебель, вливаясь в ту же извечную мелодию, что звучит из года в год, тысячи лет…

Лесом мы шли по тропинке единственной
В поздний и сумрачный час.
Я посмотрел: запад с дрожью таинственной
Гас.

Что-то хотелось сказать на прощание,-
Сердца не понял никто;
Что же сказать про его обмирание?
Что?

Думы ли реют тревожно-несвязные,
Плачет ли сердце в груди,-
Скоро повысыплют звезды алмазные,
Жди!
______________
А. Фет, 1858

Больше информации: https://vk.com/skaldejord

http://creation6.bandcamp.com/



Assault Records | 008bullet | CD | 2008

1. Под Свинцовым Небом (4.46)
2. Беспредельная Жажда Иного (8.42)
3. В Безмолвии и Отчаянии (4.18)
4. Вороны (6.21)
5. В Опустевших Полях (3.57)
6. Вечное Странствие (4.11)
7. Лебединая Песня (4.13)
8. У Ворот (1.31)
9. К Новым Потерям… К Пустым Горизонтам… (5.14)

День почти миновал свой излет и закатной стрелой падал за окоем – удержать ли?
Я стоял на всхолмье, и с ничем необъяснимой, особенной, щемящей тоской в подзорную трубу, выдолбленную из ветви орешника, смотрел туда, где раскинулось родное лихолесье. Здесь под дерниной я еще чувствовал прикосновение старого друга – знакомое тепло светло-серой почвы, которую так любили липы, клены и дубы. Я знал их имена, я рос вместе с ними – эти леса с могучими сводами, прятавшими звезды, были мне отцом и дедом. Я видел, как из малых семечек рождались одни деревья, а другие, изведав свой век, умирали: тяжелый ствол тогда со скрипучим протяжным выдохом ударялся о землю, блеклыми искрами вскидывалась вверх палая листва, а образовавшийся лесной просвет конопатили мхи и скорые травы. Но даже спустя многие годы, когда от упавшего ствола не оставалось и трухи, место такого удара можно было обнаружить без труда: по форме подлеска, по поведению насекомых, по жирности перегноя. И, как я уже молвил, с этим гумусом, да и вон с тем суком на разлапистой ели, и со звездой, что над елью взойдет, я был связан особыми узами, особым естеством и, должно быть, благодаря этому сердце мое всегда ведало беспредельную жажду иного. Она брала свое начало где-то в сокровенных пластах эпох, это была та же жажда, что с прадавних эпох заставляла растения то жаться друг к друга, то гнала их в жгучие пески или горные кручи - цепляться корнями за слабый клочок почвы, из года в год побуждавшая природу распускаться и увядать.
И вот, оглядываясь на чащи и звериные тропы, я стоял у одной из тех невидимых границ, которыми полон наш мир. Порыжелые травы здесь словно пересекала черта и по ТУ сторону они делались суше и жестче, а светлая серая почва сменялась темно-каштановой, степной. И небо… как оно изменилось. С востока и юга, пряча бури, какие бывают только по весне и в чернотроп, оно несло ОТТУДА тяжелые свинцовые тучи и вороний крик, причудливо падавший в опустевшие поля, с которых ветер поднимал слабый запах поздно зацветшей кровохлебки и чертополоха.
И отчего-то меня так взволновала эта картина, что я невольно опустился на колени, запустил пальцы в землю; послушная, никогда не знавшая ни пахаря, ни пастуха, она легко поддалась, и я чувствовал кожей ослабевшее прикосновение корней: деревянистых пижмы и цикория, несмелых и ломких – пырея. Возле моей щеки слегка покачивалась коричневая коробочка смолевки, чуть дальше я заметил еще несколько таких же. Я закрыл глаза, вспоминая, как в летние месяцы ближе к вечеру ее белые соцветия источали такой нежный, дремный аромат; не сразу распозна́ешь его среди других растений – разве что нагнешься пониже, но ведь для чего-то это было нужно, к кому-то ведь был обращен этот, скрытый в тонком запахе, зов. Да не ко мне ли?
Я поднялся, спрятал в берестяной заплечный короб трубу и, посматривая, не мелькнет ли где огонек чьего-нибудь костерка или керосиновой лампы в избушке лесоруба, зашагал дальше – к новым потерям, к пустым горизонтам…

И трогательную первоцветную красоту «Извечного коловращения» и «Родных просторов», и степенное, глубокое умиротворение «Видений» (http://isawald.livejournal.com/64728.html) вобрал в себя этот альбом, но более всего от предыдущих творений Севера ему досталось хмеля, дикости, отчаяния и, конечно, беспредельной жажды. Это она с первых нот отбирает покой, обжигает крапивой босые стопы и пускает под них перепутья, стежки, тропки и тропинки, это она гудит-шумит, перекликается тонким посвистом дудочек, опрокидывает лебединой тоской. Весь мир здесь представлен неизбежным изменением – полным тревог и открытий, вечным странствием, что совершается повсюду: и в ночном небе, и в нас самих, и в самой последней щепке, что раньше была отростком дерева, и коей теперь выпал черед перепреть и стать той же почвой, что когда-то дала рост ее семени. Все ведает свой путь. И, верно поэтому, так глубоко, с пронзительной осенней горечью, в этой музыке переживается утекающая красота природы. Природа же у Лихолесья – всегда поэзия, переложенная на архаичный язык, на свой особенный, сокровенный ритм. У «Беспредельной Жажды Иного» - это ритм сердца странника, преодолевающего горный подъем или оскальзывающегося на узловатых корнях, всем своим естеством вслушивающегося в надрывные строки, что ранят, точно лист рогоза. И ни подорожник, ни сок тысячелистника не смогут запереть такую рану, пока звучит варганный грай альбома, пока выводит печальную рябиновую мелодию гармонь, пока грозовыми раскатами бьют барабаны – пока обжигающие крапивой тропы льнут к босым ногам.
И удивительно от того, что даже через много пустых горизонтов, нащупав стопой обычную кочку или пальцем – затвердевший комочек камеди, усталое сердце вновь отзовется на беспредельную жажду Иного. Ведь к кому-то обращен зов лесов и степей, деревьев и трав, и ночного неба, и птиц, и полей. Да не ко мне ли?

«Все эти ваши слова
Мне уж давно надоели.
Только б небес синева,
Шумные волны да ели,

Только бы льнула к ногам
Пена волны одичалой,
Сладко шепча берегам
Сказки любви небывалой».

______________
Ф. Сологуб

Больше информации: https://vk.com/skaldejord



Elfenblut ‎| SAG 8| CD | 1998

1. When The Trees Were Silenced (2:49)
2. Behold The Passionate Ways Of Nature (3:43)
3. The Home That I Will Never See (4:04)
4. The Oath He Swore One Wintersday (3:43)
5. Seidr (4:14)
6. Das Fest Der Wintersonne (Ein Weihnachtslied) (3:40)
7. A Tale Of Fate (Folksvang Awaits) (4:26)
8. When The Falcon Flies (2:44)
9. Serenade Of The Last Wolf (5:15)
10. Mother Of Times (4:20)

Костры горели нефритовым, как высокие звезды, колдовским пламенем. Да и то сказать, жар их сегодня был раздут особенным бурым хворостом, собранным по границам болот, и травы летели в огонь всё сильные да жгучие: болиголов, зайцегуб, белена, золототысячник, гелиотроп да кривоцвет. Далеко-далеко – не всякий зверь добежит – ветер разносил по ясенникам горький дым, смешивая его запах с магией леса.
Особое время – ночь, когда солнце скрыто за горбом земли, а тем более – первая весенняя ночь. Чуткое ухо уже может различить, как в черном котле почвы набухают семена и коренья, из которых после выйдут крепкие взвары, как истлевают последние твердые черешки ореха и дуба, оставшиеся с прошлого года.
Разложенные в эту ночь костры отделяли один мир от другого широкими кругами-лунками, какие можно повстречать в оттепель у подножия дерев. Искры взлетали высоко вверх, завиваясь, сплетаясь толстыми косами;  отражаясь в наплывах камеди на коре, таинственные отсветы играли вокруг и казалось, что там, в темноте, раздвигая голые кусты шиповника и смородины, ближе к огню подбираются зимние выворотни в надежде получить немного тепла. А еще выше быстро неслись черные гривы облаков, будто подгоняемые созвездием Волопаса, пришедшем с востока.
…Пахнуло влагой, а потом вдруг лиловой зарницей полыхнул горизонт – ветвистая, рогатая молния ударила в землю. А через несколько мгновений долетел глухой и долгий громовой раскат; он проник в каждую щепку, в каждую частичку мира – это вернулся древний Бог и остановился где-то там, далеко – не всякий зверь добежит, - опершись на свой суковатый посох. И, подвластная этому незапамятному ритму, снова пробуждалась природа.
Так пришла весна.

Если вы когда-нибудь прислушивались к сокровенным шелестам и шорохам природы, в особенности – к ветру, к тому, как он тетивой выгибает травы и кроны, вы слышали отголосок этой прадавней ворожбы. В музыке альбома «The Winds That Sang of Midgard's Fate» она перетекает в сейт – искусство Песенных заклятий, провидения, перехода грани Миров. Исконно магия сейта – женский удел, здесь покровительствует сама Фрейя и поэтому Андреа «Nebel» Хауген доступны особые энергетические потоки и, пропуская их через свое тело, свой голос, свои пальцы она и творит этот неповторимый ритуал, имя которому – Hagalaz’ Runedance.
В воспеваемом Андреа языческом мире мы являемся постоянными свидетелями (слушателями) изменяющих мир могучих и сильных ветров, что дуют в лесах и пещерах, меж щитов и мечей, меж звеньев памяти, что сцеплены прочнее кольчужных колец; из невероятной древности они приносят воспоминания о мире – так бывает, когда мы касаемся камней и оттисков первобытных растений. «The Winds That Sang of Midgard's Fate» - наиболее чувственная работа проекта, посвященная красоте и величию Природы – сказка и миф, печальная песнь уходящих журавлей. Здесь словно закончилось одно время года и еще не наступило другое, и мы с замиранием сердца вслушиваемся в эту удивительную пору: в то, о чем молвят заснеженные тропки или первые соцветия пастушьей сумки, изумрудные или порыжелые дубравы. И сказка эта со временем и возрастом пускает корни глубже и глубже, становясь, подобно ясеню, все крепче и мудрее…

12-страничный буклет цвета коры. CD версия увидела свет на подлейбле Misanthropy Records, а также имела место быть кассетная версия, вышедшая в Польше.

Больше информации: https://vk.com/skaldejord

Avatara "Purificatio"



Ars Benevola Mater ‎| ABM45 | CD | 2012

1. I (6:03)
2. II (7:09)
3. III (5:45)
4. IV (5:21)
5. V (7:09)
6. VI (7:06)
7. VII (7:33)


Стены и свод пещеры были покрыты солярными знаками и удивительно точными рисунками ночного неба.
Я смотрел на круги, солнца и свастики, на то, как отдельные звезды сливались в созвездия, и передо мной на теплом, цвета желудя, камне оживал древний язык. Я уже встречал его в своих путешествиях – на нем говорили леса, горы и реки; я слышал его, когда вдыхал сырой запах освобожденной от снега земли или горький запах выгоревших осенних трав – да, мне хорошо был знаком этот мистический бесконечный гул, похожий на далекий грозовой перекат, исходящий от древесины, валунов, почвы и корней. Оставаясь наедине с природой, я замирал, позволяя ему охватить мое тело и слух, и тогда растения принимали меня в свой круг; я был папоротником и горицветом, пасленом и подорожником, цикорием и клевером. В подобных превращениях мир обретал невероятную глубину, тысячи ритуалов, творимых при помощи движения соков, солнечной энергии, процессов цветения и увядания, захватывали меня, и тот тягучий гул делался настолько близким, что можно было явственно наблюдать, как пульсируют в нем, точно в опале, смолистые огни и жилы.
С того самого времени, как я впервые увидел эти огни, они пленили мое сердце и никогда более оно не ведало покоя, манимое вдаль – к Истоку. Мхи и крутые стороны муравейников указывали мне путь, вереск и сухой камыш делились со мной постелью; я видел необычные деревья и травы, чьи семена птицы занесли из невесть каких краев, и порой мне казалось, что и я здесь такое же оброненное семя, но стебли и ветви, глина, песок и дерн, даруя мне свои прикосновения, говорили, что я не один.
Но вот я уже не так молод и сердце мое ослабло. Здесь, в удивительной пещере, которую проточила влага и украсили чьи-то руки, я несколько дней давал ему отдых.
Обычно я лежал и рассматривал разрисованный камень, покуда не приходил вечер. Высь и горизонты бледнели, лишь на западе наливаясь, точно плод шиповника, густой киноварью. Привычный гул окружал меня, то усиливаясь с шелестом листвы и трав, то затихая. В своем бесчисленном множестве раскрывались почки неба, выпуская великолепные соцветия звезд, что отцветали и осыпались всего за несколько часов – и это происходило каждую ночь: мир, невероятный мир, рождался и умирал. И почему-то только сейчас, на закате своих дней я подумал, что вся наша жизнь – не такова ли и она, и не от этого ли мне неведом покой?
Наступает рассвет и я ухожу дальше.

Мир альбома «Purificatio» - это полный тайн мир, над которым нависают серпы солнечных и лунных затмений, мир, где тени шевелятся на закате, плетя заклинания, где древние рощи внимают восходу гиганта Альдебарана.  Здесь на древних скалах оживают петроглифы, изображающие лис и кабанов, что были высечены еще на заре эпохи земледелия, а вся природа погружена в тяжелый первобытный ритм. Сакральные дикие земли встречают слушателя, наполненные неизведанным шумом – будто тысячи семян прорастают в одно мгновение или одновременно тысячи крон выгибаются под ветром. Все то, что обычно скрыто в почве, в трещинах камня, за корой – здесь обнажено музыкой: из глубочайших недр звук извлекает забытые ритуалы, подобно тому, как наши глаза извлекают из мира краски и формы. Гулом пещер и водных артерий планеты, гулом окаменевших костей людей и животных, гулом мертвых звезд сопровождает нас «Purificatio» в путешествии по земле – огромному кургану, оплетенному дикоросами и самосевами. Все то, что когда-то жило, росло, дышало схоронено здесь, и где-то же здесь и наше место – среди этой непрерывной цепи изменений и превращений. И мы займем его, когда придет срок.

Больше информации: https://vk.com/skaldejord

Old Silver Key "Tales Of Wanderings"



Season Of Mist Underground Activists ‎| SUA 022 | 2011

1. What Once Was And Will Never Happen Again (2:05)
2. November Nights Insomnia (5:45)
3. Cold Spring (6:44)
4. Nineteen Winters Far Away From Home (3:53)
5. Star Catcher (5:10)
6. Burnt Letters (5:21)
7. About Which An Old House Dreams (8:25)


Влажный юго-восточный ветер сделал снег рыхлым, похожим на труху ствола, изъеденного короедом, и сани, которыми служил большой кусок толстой ясеневой коры, то и дело увязали в нем; по правде сказать, особой надобности в них я уже не испытывал, но бросить их было жаль, ведь они хорошо послужили мне.
Весна в этом году поздняя и холодная, но многие ветви уже отяжелели от набухших почек, да и то сказать – недаром же всю зиму кипела в них недоступная глазу работа. Во многих местах солнце источило снежный покров, обнажив под ним неровные проплешины осевшей почвы, и кое-где эти проплешины сливались уже в длинные черные полосы.
Я наклоняюсь, поднимаю подсушенный ком земли и разминаю его в пальцах, освобождая белесоватые корешки пырея и жесткие жилки травяных стеблей. О, сколь многое может поведать такое простое прикосновение к земле! Скрытая в ней, необъяснимая сила влечет и направляет меня, служит компасом, словно возвращающейся с зимовки птице. И по одному этому прикосновению я узнаю местность, узнаю каждую черточку ландшафта, каждую кочку, хотя уже прошли многие годы с того раза, когда я бывал здесь. И еще до того, как кончается лесной поворот, я знаю, что увижу за ним дедовский дом.
Так и есть. Вот он, большой сруб с врезанными окнами. Воспоминания захватывают меня с новой силой, ведь я иду по земле, которую мой дед когда-то освобождал от тяжелых камней и пней, засеивал и боронил, и земля всегда отвечала ему своей тягучей, понятной землепашцу, речью. Но сейчас все одичало и, подойдя ближе к дому, я вижу, как годы состарили его, будто человека, вижу торчащие вокруг из-под снега голые бурые стебли крапивы, вижу, как мох забрался на потемневшие бревна. Я прикладываю к ним ладонь, они холодные и мертвые, но, должно быть, многое могли бы рассказать мне – безвольные свидетели произошедших перемен. Дом – он что дерево, у него есть свои корни, и человек тянется к этим корням.
Одно из оконных стекол треснуло и разбилось, и в дом занесло листья. Размежеванные жилками, желтые, красноватые, коричневые – передо мной лежат письмена осени и горький дым скрывается в этих чернилах. Здесь, в глуши, времена года всегда преисполнены невероятной надрывностью и с особым трепетом отражаются в меняющемся облике природы. И пока я гляжу на прошлогоднюю октябрьскую листву, мне кажется, что на ней и кончается весь мир. Светло и тихо вокруг, и вдруг тишину нарушает далекий стук дятла. Вот значит как. Что ж, жизнь продолжается. Да разве и может быть иначе?
Закат горит над лесом, небо пылает, небо в огне, сосны и ели кажутся такими черными. От леса идет человек и, приметив поднимающийся из трубы дымок, поворачивает к дедовскому дому, к моему дому. Человеку много лет, в общем-то, он уже старик, но ноги по-прежнему ведут его и шаг его тверд. Когда вокруг тебя первозданная природа, а под землей, на которой ты стоишь, протянулись, точно медные жилы, корни лесов, всякий звук и слово звучат по-особенному емко и полно, и потому разговор наш неспешен.
К ночи запах весны становится сильнее, влажно мерцают звезды. А на рассвете путника уже нет, пуста лежанка из хвороста.
Нужно набрать воды в ручье. Я беру ведро, но перед тем, как выйти из дома, замечаю висящий на гвозде у двери какой-то предмет. Им оказывается старый серебряный ключ: бородка с тремя зубцами, длинный стержень и ушко в виде искусно отлитого полумесяца.

Да, вот такой он, этот старый ключ – словно застывший лунный свет, словно оттиск Млечного Пути.  Каждый его оборот в замочной скважине отражает вращение того удивительного мира грез, в котором то, что случилось однажды, никогда уже не произойдет снова, в котором можно из лесного озера набрать полную пригоршню звезд, в котором ветер перебирает струны горизонтов, неся тихие печальные мелодии. Эта музыка известна каждому страннику, остававшемуся наедине с природой, отдыхавшему на подстилке из вереска или мха; она известна любому, кто возвращался после долгой разлуки и находил свой дом опустевшим – разоренное после зимней бури гнездо – и двигался дальше; любому, чьему сердцу нет ближе слов поэта Володимира Підпалого, вынесенных на обратную сторону обложки:
Навіть
якщо не дійдемо,  -
ходімо!


К сожалению, после своего единственного альбома (который в определенной степени продолжил атмосферу «Пригорща Зірок»), этот проект Романа Саєнко прекратил свое существование.


Больше информации: https://vk.com/skaldejord

Lebensessenz "Tage Der Nostalgie"

800

Dunkelheit Produktionen ‎| DP-031 | LP | 2011

A1. The Heidegger's Silence (3:30)
A2. Das Herz Des Menschen (6:33)
A3. Die Lieben Lisztz (2:47)
A4. Un Amour Irréalisable - Pt. I (4:49)
A5. Tage Der Nostalgie (7:07)
B1. Liebesgeschichte (7:19)
B2. Un Amour Irréalisable - Pt. II (4:13)
B3. Gedichte Aus Der Kindheit (3:19)
B4. Sabela Und Serrano (4:08)
B5. The Silence (6:28)

Бушевавшая весь вечер и половину ночи, февральская вьюга, наконец, улеглась и глубокие проталины облаков наполнились огнями звезд. Внизу же таинственно замерцали сугробы, но почти никто в тихом городе не заметил этого света; но вот он проник в большое окно одного из домов и, скользнув по дубовой поверхности стола, по разложенным бумагам, по подсвечнику с потухшим огарком свечи, по связке писем, заставил пошевелиться человека, сидящего в широком удобном кресле.
Молодой композитор не спал: с самого начала бури он с необычайным вниманием и волнением вслушивался в неистовство снега и ветра, что на разные лады завывал в трубах и водостоках, мечась среди крыш и согнутых голых ветвей каштанов. И по тому, с каким надрывом неслись эти звуки, становилось ясно, что они обозначают последний аккорд зимы, ее прощальное слово. О, сколь близко сердцу Н. было буйство стихии – природа в такие моменты звучала как музыка – как самая главная нота, сокрытая в глубине всякого инструмента, своим надрывом доводящая чувства практически до истощения.
Но вот напряжение спало. Н. поднялся из кресла и прошелся по комнате, залитой хрупким светом, прикасаясь к мебели и предметам обстановки, словно желая убедиться в том, что они реальны. У книжной полки он задержался, вслушиваясь в такое разное течение строк на белых и желтоватых страницах. Затем, повинуясь внутреннему импульсу, он быстро оделся и вышел из дома.
Воздух снаружи был свеж и чист, в нем произошло какое-то обновление, и уже явственно ощущался тяжелый талый запах. Было ясно, что еще немного и из леса за городом потянет древесной сыростью, вздрогнут чешуйки на почках, изломами покроются, отступая, снега, и какими сокровищами покажутся скрывавшиеся под ними проклеванные орехи, темно-коричневые раскрытые створки стручков акации и мертвые, резко обозначенные жилками, листья. Сам собой вспомнился «Гиперион» Фридриха Гельдерлина: «Мой старый друг Весна застала меня врасплох посреди моего мрака. Иначе я бы давно уловил ее приближение, когда тронулись соки в закоченевших ветвях и нежное дуновение коснулось моей щеки…». Н. всегда казался удивительным вот этот момент перехода от одного времени к другому, когда исчезали все знакомые приметы, растения меняли свой цвет и запах, а дни становились длиннее или короче, когда столь ощутимой делалась пропасть между прошлым и будущим и что-то самое дорогое обращалось вдруг бесконечно далеким и утерянным навсегда.
Весь остаток ночи музыкант провел, гуляя по тихим улицам города. Это было то необыкновенное время, которое не проходит бесследно, навсегда оставаясь в памяти. Во всем чувствовалось дыхание весны, то, как она придет и отберет покой, и особенно сильно было это чувство в старом парке: черные вековые деревья стояли, не шевелясь, вслушиваясь в близкую поступь. Все переменится: исчезнет волшебный свет сугробов, одни созвездия сменятся другими, в лесу откроются новые тропки, и солнце ринется в весенний пролом, даруя движение и жизнь. А что будет с ним? Как далеко унесут его эти перемены?
Лишь когда нежный алый цвет зари тронул восточный горизонт и звезды отступили за просинь, он вернулся домой. Но и здесь его не покидало фатальное напряжение природы и мира – так в неимоверной тревоге подрагивают осенние нити паутины, протянутые между растениями, коим достаточно малейшего прикосновения, чтобы оборваться.
Он сел перед своим фортепиано, готовясь высказать все то, что он пережил в эту ночь; пальцы замерли над черно-белыми клавишами, и вдруг руки его опустились на колени, так и не коснувшись инструмента. Но если бы кто-то в этот ранний час прошел перед домом композитора, он смог бы услышать великолепную, трогательную музыку,  доносившуюся из-за широкого окна: она останавливала ход времени, позволяя снова и снова переживать каждый миг, каждую секунду из тех, что свершились, творятся сейчас и которым еще только предстоит произойти. И не было никаких сомнений, что снега впитают в себя эти мелодии, ручьями разнесут их под корни деревьев и цветов, и потом, когда через много месяцев кто-то склонится над прекрасным бутоном, прикоснется к листу или хвойной иголке – музыка все еще будет звучать.
Это играло молодое сердце, сердце человека – das herz des menschen.

В безбрежном мире раствориться,
С собой навеки распроститься,
В ущерб не будет никому.
Не знать страстей, горячей боли,
Всевластия суровой воли –
Людскому ль не мечтать уму?

Приди! Пронзи, душа Вселенной!
Снабди отвагой дерзновенной,
Сразиться с духом мировым!
Тропой высокой духи ходят,
К тому участливо возводят,
Кем мир творился и творим!

Вновь переплавить сплав творенья,
Ломая слаженные звенья, –
Заданье вечного труда.
Что было силой, станет делом,
Огнем, вращающимся телом,
Отдохновеньем – никогда.

Пусть длятся древние боренья!
Возникновенья, измененья –
Лишь нам порой не уследить.
Повсюду вечность шевелится,
И все к небытию стремится,
Чтоб к бытию причастным быт
ь.
___________
И. В. Гете

Больше информации: https://vk.com/skaldejord
800

Kunsthauch ‎| Kunst 028 | CD | 2014

Lustre:

1. Follow Us To The Stars (Part 1) (6:04)
2. Follow Us To The Stars (Part 2) (7:14)

Elderwind:

3. Night Stars In Ocean (5:01)
4. Deep Cold (6:37)
5. The Early Dawn (4:08)
6. Polaris (5:46)


Закат отгорел полосами – так постепенно прогорает костер, и желтый, точно осенний лист, огонь рассыпается на томный пунцовый жар углей, а те, в свою очередь, сменяются холодным серым пеплом. Я хорошо помню, что такой же закат был много лет назад: в тот день, когда дед в первый раз привел меня сюда, на берег океана, чтобы посмотреть на звезды. Да и разве по силам тому, кто хотя бы раз поднимал голову и видел, как разворачивается свиток неба, как на нем оживают древние письмена созвездий, забыть этот непреодолимый зов, влекущий и зверя, и птицу, и человека с тех пор, когда в первый раз светило скрылось на западе?
Дед тогда сказал, что ночное небо похоже на лес, и далекие дикие звезды напоминают такую изменчивую и непостоянную природу, с проносящимися в ней временами года. И пока я смотрел вверх, слушая деда, красные, оранжевые, бело-голубые газовые гиганты казались мне невообразимыми, невиданными цветками, дрожащими на ветвях космических древ – многие из которых уже отцвели и осыпались, но темная высь надо мной все еще несла их диковинный аромат; мне слышались скрип коры, шорохи листьев – или это лишь волны с шелестом накатывали на песок?
И вот я снова стоял здесь, но уже без деда. Закат отступал, обнажая за своими багряными волнами глубины, в которых горели еще более древние огни, складывающиеся в линии новых земель, континентов. Вновь передо мной сияли Млечный Путь и Магеллановы облака; и всякое слово теряло свой смысл перед этим светом, которому были миллионы лет, который столь мало напоминал тихое тепло домашнего очага. Нет, это был свет-скиталец, и тот, кого он касался, сам превращался в вечного путника, в первооткрывателя-мореплавателя: я чувствовал, как зовут меня, ворочаясь на дне океана, затянутые илом и кораллами, деревянные кости утонувших кораблей, как оживают старинные карты, как дичают суша и соленая вода. Самое сокровенное и волнующее открывал этот свет, касаясь человеческого естества и приближая человека к пониманию мира – к пониманию той неповторимой мелодии, что связывает небо и землю.
«Я никогда не умру. Когда придет мой час, Боги заберут меня на звезды», - сказал мне однажды дед. И сейчас, глядя на горящие изгибы неба, я знал, что нет времени и нет смерти, а есть лишь вот это движение – от звезды к звезде…

Имена этих звезд ночное небо шепчет, как заклинание: Мирфак, Бетельгейзе, Мирах, Альдебаран, Каф, Денеб, Эниф, Дубхе, Альгиеб, Альфард… Они пульсируют и дрожат, словно подчиняюсь какому-то ритму и в каждой секунде их блеска, преломленного атмосферой, умещается колоссальная мощь Вселенной.  И, чем полнее становится темнота, тем явственнее шепот переходит в напев, и тогда от края до края ночь наполняется музыкой, ноты которой – сияние водорода и гелия, пыль и газ, раздуваемые звездным ветром, периодический всплеск пульсара, эмбиент галактической нити. Не эту ли песню слышал Коперник, приникая к своему телескопу, не она ли, обрамленная сполохами aurora borealis, трогала сердце Амундсена, и не ее ли, звучащую над каравеллами, вспоминал, погибая, Магеллан?
Сколько было всего, сколько еще будет, и все равно человеческая история – лишь один миг перед этой невероятной, невообразимой картиной. Приходит ночь и в океанах, морях и даже в мелких омутах отражаются древние краски космоса, во льды полюсов вмерзают зарницы протуберанцев, и всякая травинка полнится вспышками далеких галактик – не менее удивительная и невообразимая природа (обозначенная на диске композициями от Elderwind) вокруг нас чувствует и принимает в себя это движение пространства, заклинает в своих соках и волокнах. Посмотри, как вспыхивает сухая ветвь, высвобождая энергию, которую ей подарило одно из бесчисленных солнц, и как пламя вскидывается ввысь, высь! – обратно к небу. Разве это не рождение звезды, разве не горят где-то ТАМ такие же костры?
И почему все устроено именно так? Зачем? Но об этом ли спросишь ты, ступив на дымчатый лед комет? Одна лишь рдяна полоса заката отделяет тебя от этого льда – от космической одиссеи «Through the Ocean to the Stars».

«И еще я скажу: собеседник мой прав,
В четверть шума я слышал, в полсвета я видел,
Но зато, не унизив, ни близких, ни трав,
Равнодушием отчей земли не обидел,
И пока на земле я работал, приняв
Дар студеной воды и пахучего хлеба,
Надо мною стояло бездонное небо,
Звезды падали мне на рукав».
______________
А. Тарковский

Больше информации: http://vk.com/skaldejord

Vàli "Skogslandskap"

800

Auerbach Tonträger |‎AB 059 | CD | 2013

1. Nordavindens Klagesang (2:57)
2. I Skumringstimen (3:30)
3. Gjemt Under Grener (2:30)
4. Langt I Det Fjerne (3:21)
5. Mellom Grantraer (2:07)
6. Himmelens Groenne Arr (3:29)
7. Et Teppe Av Mose (2:58)
8. Sevjedraaper (1:22)
9. Dystre Naturbilder (3:45)
10. Flytende Vann (1:02)
11. Stein Og Bark (3:07)
12. Lokkende Lyder (3:26)
13. Skyggespill (2:20)
14. Roede Blader (3:25)
15. Morgengry (4:08)


Тяжелая шапка мокрого снега на высокой ели вздрогнула и, сбивая хвою, съехала вниз; с шумом распрямились, выдохнули выгнутые ветви. Этот звук, как и многое другое вокруг, был новым – его принесла темная октябрьская ночь – и он заставил оленя вскинуть голову с ветвистыми рогами и оглядеться. Чуткие ноздри зверя подрагивали, вбирая в себя переполненные сыростью запахи леса: запахи влажной коры, земли и мха, запахи сопрелых трав, шишек и размокшей камеди. И, конечно, свой особенный запах имел снег: он пах серыми косматыми тучами, далеким морем и льдом, звериными тропами, твердыми невызревшими семенами и пустыми изломами соцветий. Сейчас он темнел и таял, оголяя вокруг древесных стволов лиственные круги, и было слышно, как под рыхлой поверхностью движутся тоненькие ручейки.
Зима всегда неожиданно приходит на север, но это пока что было лишь ее далекое эхо. И все же, что-то необратимое совершилось в природе, откатились волной охра и киноварь, освободив коричневые узелки почек; заострились линии деревьев, обнажая в развилках ветвей опустевшие гнезда, просела рыжая труха мертвых пней, загустел сок в последних сморщенных ягодах. Еще печальнее, надрывнее зазвучали осенние струны, и эта мелодия постепенно начинала звучать все острее и резче, переходя к волнующим нотам и оттенкам, что заставляли красные плоды шиповника гореть в подлеске ярче ветреного заката. Но самая важная перемена произошла глубоко в чаще, где под лиственный бугорок набилась та, полная жестких черешков, горсть снега, которая не растает до самой весны. Только когда двинется, загудит от тепла почва, ослабит эта пригоршня свою хватку, но долго еще можно будет отыскать ее по сырой, перехваченной белой плесенью, отметине.
Все это оленю сообщил чистый холодный воздух, и теперь его шерсть, по которой скользило обмелевшее солнечное тепло, его кровь и все его естество трепетало, чувствуя древний, прадедовский зов самого мира, его неумолимый ход.
Еще одна снежная шапка скользнула вниз, еловая лапа не выдержала – надломилась, сверкнув смоляными щепками, и это словно послужило зверю сигналом: взрывая рыхлый снег широкими копытами, он помчался навстречу такому изменчивому и неповторяющемуся миру, который и сам мчался среди звезд и планет…

Подобным чувственным восприятием и наделяет нас «Skogslandskap» -  этот,  оброненный каким-то странником, ясеневый посох. Чувствуешь, как даже наполовину погрузившийся в землю, затянувшийся мхами и изъеденный древоточцами, он обжигает ладони и лишает сердце покоя?
Это зовет тебя музыка лесов: лиственных и хвойных, нефритовых и отцветших, с черными орехами и коричневыми желудями, с шишками и крылатками, лесов с темной заболонью и светлой; они восходят рдяным, как Арктур, осенним пламенем, соединяются в узоры диких созвездий, сходятся у густой синевы горизонта своими кронами, словно стаи птиц.
В мелодиях Vàli этот романтизм и его драматичные ландшафты достигают своей высшей точки, самого главного аккорда, надрывного предела, и переборы альбома открывают перед слушателем его лесную прародину, своей атмосферой, запахами, красками и формами напоминающую произведения Кнута Гамсуна. «Я живу в лесу, я сын леса… и говорю я все, что хочу. Часто ведь хочется что-то сказать, сказать вслух, громко, а в лесу слова идут прямо из сердца...». Судьбу здесь предрекает покачивание ветвей, густеющий в листьях солнечный свет, случайный шелест, оттенок – и нет той силы, которая могла бы прервать это движение, ему подвластны и человек, и природа. Все вокруг кажется таким знакомым: и всякая щепка, и всякий след насекомого, обнаруженный на внутренней стороне отслоившейся коры – все преисполнено трепетными приметами, в каждой из которых начинается и заканчивается целый мир, вся наша жизнь.
«Skogslandskap», как и дебютный альбом «Forlatt», бросает вызов всем тем, кто ищет, тем, кому лесной воздух раздувает грудь, точно парус; тем, кому единственным компасом служит природа; тем, кто держит в руках слабый, поблекший лист и видит, как в нем отражаются ясеневые, дубовые, осиновые, березовые и ореховые дали. Невероятно красивая и вдохновляющая музыка.

«Проходят дни и наступают снова.
Пусть осень, но душа весной полна,
Смеется, не скорбит она –
Чиста, жестока, холодна, здорова.

Мне сумрак горизонт завесил,
Стареть и уставать я стал,
Но горести я растоптал
И скорби скинул с плеч. Я бодр и весел.

Вхожу в леса, как нищий повелитель,
Но самому себе, сбиваясь с ног,
Торжественно кричу, воздев клинок:
«Приветствую тебя, мой победитель!»

И долго слушаю сквозь мглы завесу,
Как точит лезвие косарь.
А сверху слушает Небесный Царь
Творимую лесным органом мессу».
___________
Кнут Гамсун

Больше информации: https://vk.com/skaldejord

800

BioSonar^Labirint ‎| 017/2010 | CDr | 2010

1.V Boloto (3:42)
2. Hattalader (11:36)
3. Gudult Gluburk (6:15)
4. Ion Yakash (5:05)
5. Litomit (8:19)
6. Iz Bolota (3:40)


Как в болото войдешь, отсчитывай четыре кочки, а потом поворачивай посолонь – так и найдешь старую березовую гать, почуешь деревянные кости, распухшие от сырости и обросшие густой зеленой шерстью мхов. Да только не смотри в черную болотную воду – ничего не отражает она, лишь огоньки янтарные мерцают – точно звезды ночные, неизвестные, дрожат там, в глубине, погибель сулят. Смотреть не смотри, но слушай все, о чем трясина расскажет, а звуков в ней – что в шкатулке волшебной, все слышала она, все помнит: как шишка упала, как зверь рядом прошел, как глухарь токовал, как кремнем о кремень охотник бил и рыжая искра бежала, как земля вращалась. И, бывает, сдвинется жадный ил, вздохнет топь – и низкий протяжный стон застелется тогда по-над морошкой.
Деды наши так и ходили по изнанке мира, замшелой его околицей, и говорили, что болото это лежит за истоком всех рек, за тенями лесов, за первородным.
Но помни: коли раз ступишь в болото – всю жизнь будет манить оно тебя мутной влагой своей и огнями потонувших созвездий, бурой рудой, осевшей на корневищах растений, и запахом старой березовой гати, что уводит в туман, в туман…

От первых болот L.A.D.O. и Hattifnatter отделяет геологический разрыв, исчисляемый сотнями миллионов лет, но сырой органический гул представленного альбома дает понять, сколь многое связывает этот пра-музыку со временами, когда на суше появлялись первые хвощи и папоротники. «Boloto» влечет тягой бездонной трясины к первозданной, голосеменной природе – той, что скрылась в пластах торфа и угля, и той, что до сих пор живет, движется, шумит, совершая свои архаичные ритуалы. Все это словно часть одного звука, одной песни, что началась давным-давно и никогда не прерывалась, сберегаемая кислыми почвами и грунтовыми водами. И два проекта раскрывают перед слушателем этот удивительный гербарий, извлекают из шершавых окаменелостей запахи и звуки невиданных прежде растений и насекомых, говоря с ними на их забытом языке. Никуда не спешит эта речь и в умеренных, осенних оттенках ландшафтов альбома, кажется, отложилось все, что когда-то на планете росло, цвело, иссыхало, все, что сказало свое последнее слово и, наконец, обрело покой, перейдя в музыку – и теперь можно с благоговением прикоснуться к ней, точно к алтарю потопшего капища.
«Boloto» (как и прочие релизы L.A.D.O.) представляет свой особенный, гипнотический взгляд на бытие – взгляд затянутого тиной ока или фасеточных стрекозиных глаз, взгляд из самых глубин сокровенной природы, проходящий через зеленую линзу бесконечной трясины. Нечто неизведанное лежит между входом в boloto и выходом из него – там, на зыбкой, колышущейся почве, где так пряно пахнут корневища аира, можно слышать больше и дальше, и сама кровь отзывается на пульсации флоры и фауны.
В «Boloto» войдешь-то, а вот выйдешь уже не совсем: какая-то часть памяти, дыхания, сердечного ритма так и останется среди одуряющего аромата багульника, долго будут саднить ладони, порезанные осокой, да тяжесть темного торфяного эмбиента долго еще не покинет одежу. Чарующее путешествие по черной, от времени, березовой гати в туман, в туман…

Душевное оформление от BioSonar^Labirint, представленное рукотворным конвертом, 52 вручную пронумерованные копии.

Больше инофрмации: https://vk.com/skaldejord

Profile

isawald
isawald

Latest Month

May 2015
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31      

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com